Когда Гейдрих объявил Буске о предстоящей в ближайшее время депортации евреев-апатридов (то есть не имеющих документов о французском гражданстве) в Дранси, тот сразу же предложил добавить к ним евреев-апатридов, интернированных в свободную зону. Вот это услуга! Лучше не придумаешь.
В течение всей своей жизни Буске оставался другом Франсуа Миттерана, и вряд ли кому это неизвестно, но это не главное, что ставится ему в вину.
Буске не был полицейским, как Клаус Барби, или фашистом-полицаем, как Тувье, ни даже префектом, как Папон в Бордо. Он был политиком очень высокого полета, ему светила блестящая карьера, но он выбрал путь коллаборационизма и замарал себя депортацией евреев. Это стараниями Буске июльскую 1942 года операцию «Весенний ветер» провели французы, а не оккупационные власти. Парижские полицейские тогда арестовали и согнали на Зимний велодром тринадцать тысяч евреев, и потому ответственность за самое, наверное, подлое деяние в истории нации лежит именно на нем. То, что это относят на счет французского государства, а не нации, ничего не меняет. Сколько Кубков мира надо выиграть, чтобы смыть подобное пятно?
После войны Буске вышел сухим из воды при «Великой чистке», однако участие в делах вишистского правительства все-таки лишило его той политической карьеры, для которой он был предназначен. Тем не менее его не выбросили на улицу, он работал в различных советах и комиссиях при государственных органах и сотрудничал с газетой «Депеш дю Миди», где неуклонно проводил очень жесткую антиголлистскую линию… с 1959 по 1971 год. То есть дольше, чем могло бы понадобиться.
Короче, он попользовался терпимостью правящего класса – впрочем, как и другие сильно себя скомпрометировавшие представители власти. А потом он – думаю, неспроста – полюбил общество Симоны Вейль, которая побывала в Освенциме и уцелела, но в силу возраста не имела понятия о вишистской деятельности Буске.
И все-таки прошлое его настигло. В 1989 году дети депортированных Буске евреев обвинили его в преступлениях против человечности, в 1991-м обвинение стало официальным, начался судебный процесс. Начался, но не закончился: был оборван два года спустя, когда некий Кристиан Дидье расстрелял Буске на пороге его квартиры. Я отлично помню пресс-конференцию этого самого Дидье, которую он давал сразу после убийства и прямо перед тем, как полицейские пришли за ним с наручниками. Помню его довольный вид, спокойствие, с каким он объяснял, что у его поступка единственная цель: чтобы о нем заговорили. Уже тогда, в то время, поведение убийцы показалось мне совершенно идиотским.
Этот жаждавший сенсации недоумок, словно выскочивший из кошмара, какого и сам Дебор не осмелился бы сочинить, лишил нас процесса, который был бы в десять раз интереснее разбирательства дел Папона и Барби вместе взятых, интереснее дел Петена и Лаваля, интереснее дел Ландрю и Петио, был бы процессом века. За свое возмутительное покушение на Историю этот непробиваемый кретин схлопотал десять лет, но отбыл за решеткой всего семь и сейчас свободен. Мне отвратительны такие, как Буске, я презираю их всей душой, но стоит только подумать о глупости его убийцы, о масштабе потери, которую приходится переживать историкам из-за поступка этого дегенерата, о разоблачениях – их, конечно, хватало бы в ходе процесса, а теперь мы никогда ничего не узнаем, – и на меня накатывает волна ненависти. Да, Дидье убил не безвинного, но он стал могильщиком истины. Ради трех минут показа по ящику! Глупое, чудовищное воплощение в жизнь уорхоловского прогноза! Только жертвы Буске должны были получить право разобраться – с точки зрения морали, – что с ним делать дальше. Живые и мертвые, те, кто угодил в когти нацистов по вине таких, как он. Но я уверен: им-то хотелось бы, чтобы он жил. Какое они, скорее всего, испытали разочарование, услышав известие об этом абсурдном убийстве! Общество, которое рождает подобных психов и подобное поведение, мне омерзительно. «Я не люблю людей, безразличных к истине», – писал Пастернак в «Докторе Живаго». Но еще хуже – твари, которые, будучи безразличны к истине, делают все, чтобы она не открылась. Теперь все тайны Буске в могиле… Перестать бы мне об этом думать, от одних мыслей заболеваю.
Процесс Буске был бы французским эквивалентом процесса Эйхмана в Иерусалиме.
Ну ладно, давайте о другом! Мне тут попались воспоминания Гельмута Кнохена, которого Гейдрих, будучи в Париже, назначил главой немецкой французской полиции. Та к вот, Кнохен утверждает, что Гейдрих тогда поведал ему при встрече кое-что, о чем он еще никогда никому не рассказывал. Это свидетельство относится к 2000 году – 58 лет спустя!
Гейдрих якобы сказал: «Война не может быть выиграна, нам следует найти возможность политического компромисса и зафиксировать его в мирном договоре, но, боюсь, Гитлер не сможет этого признать. Надо подумать».
Получается, что Гейдрих поделился с Кнохеном соображениями насчет компромисса в мае сорок второго, иными словами, еще до Сталинграда, в то самое время, когда рейх казался могучим как никогда!
Кнохен видит в этом доказательство выдающейся прозорливости Гейдриха и, как многие другие, считает, что рейхспротектор Богемии и Моравии намного умнее всех остальных высокопоставленных нацистов. Но он утверждает еще и другое: Гейдрих якобы вынашивал возможность свергнуть Гитлера – и исходя из этого предлагает нам такую оригинальную гипотезу: убийство Гейдриха было для Черчилля абсолютным приоритетом, потому что английский премьер жаждал полной победы над Гитлером и не мог допустить, чтобы его этой победы лишили. Короче, англичане поддерживали чехов по единственной причине: они опасались, что такой умный и дальновидный нацист, как Гейдрих, сможет скинуть фюрера и спасти фашистский режим благодаря построенному на компромиссе миру.